Стихи и дневники

Вот одно из последних событий. Эти записи я делаю в очень удобной каюте теплохода «Эрнст Тельман» 13 июля 1984 года. Разум мой открыт, перо пишет, я сосредоточен.

Время от времени останавливаюсь, делаю перерывы. Иногда часами сижу на палубе, наслаждаюсь видами прекрасной природы и нежусь под солнцем. Флора обеспечивает всем необходимым. Читает статьи, книги, которые мы взяли с собой в дорогу. Неторопливое общение, завязывание новых знакомств, беседы. После прочтения прекрасной книги Миргазияна Юнуса «Шәмдәлләрдә генә утлар яна» («Горят свечи») я решил посмотреть на свою жизнь с точки зрения борьбы за творчество, за право заниматься искусством.

Вода, реки — вот моя стихия. Особенно Волга. Даже когда плыву на лодке, считаю себя наисчастливейшим человеком. Всю жизнь мечтал завести дачу на берегу Волги, где-то на против Казани, и писать там разные виды реки и города. Не суждено, видимо. Я наслаждаюсь только самой работой. А забота о распределении этих работ, их продажа, всегда были для меня нелюбимым и слишком уж мучительным делом. Возникает ощущение, что в это время стоит моя творческая работа, и я мог бы сделать невероятно много. И поэтому, наверное, я никогда в жизни не получал бесплатные путёвки в санатории, дома отдыха или творчества. Когда болели ноги, один-два раза был в Янган-Тау (за полную цену, конечно же). А так, если хотел куда-то съездить, то на спине всегда рюкзак, на руках этюдник и папки, а билет в зубах.

Покупка путёвки в эту лодку туристов — теплоход — стоила больших стараний, мучений, пота. Прежде всего, чтобы купить билеты-путёвки по 370 рублей, нужно продать сделанные работы. Для этого нужно ходить, просить, писать много всяких бумаг в разные инстанции. Нужно все свои мысли, выраженные с помощью красок, кистей, резака, заново пересказать словами, на бумаге, доказать через инструкции, тарификации и т. п. Вот это очень тяжёлая штука. Положение спасает только осознание того, что основные судьи — это Время и Народ. Если мои работы нравятся народу, если после знакомства с ними такие поэты и писатели, как Сибгат Хаким, Гамиль Афзал, Нури Арслан, Наби Даули, Ренат Харис, Ильдар Юзеев, Радиф Гаташ, одухотворённые, создают новые произведения, как говорится, мне больше ничего и не нужно. Признание работы народом — основная проблема, так как всё делается для народа.

Я не помню, когда начал делать первые рисунки, первые фигурки лошадей из глины. В 1905 году уже перерисовывал из русских газет изображения кораблей. Иногда, когда ездил с отцом на базар в Буинск, привозили лубочки с изображениями сцен из Русско-японской войны. Но я не помню, что перерисовывал их. А вот рисовать с фоторепродукций в газете изображения кораблей, видимо, было для меня интересным. Это мои первые шаги, поиск пути. Рисунка, который мог бы стать для меня образцом на этом пути, дома не имеется. Видимо, рисунки — это совершенно другой мир, который не ведом, не знаком нашей татарской культуре. Правда, есть вышивка, резьба, полотенца, шамаили. Это обычное явление. Отец мой — педагог, который борется за новомодное преподавание, он джадидист. Я прочитал о нём недавно в журнале «Мир ислама» и удивился совершенно. Но отец не видел книг с иллюстрациями, не покупал их. В нашем доме единственное печатное издание с рисунками — это русская газета «Копейка» с изображениями военных кораблей. Эти рисунки помогли мне, наверное. Но это, разумеется, ещё не было сознательной борьбой с препятствиями. Зов природы, можно сказать, неосознанный поиск пути в деле, которое душа просит. Но нет никого, кто мог бы показать дорогу. Отец иногда показывал мои рисунки прогрессивным шакирдам Буинского медресе Хади Атласи, Шигабу Ахмерову, Зарифу Башири. Это тоже имело влияние, наверное.

Позже, уже в медресе «Мухаммадия» в Казани, даже если не было уроков рисования, всё же появились первые «маяки». Некто по имени Абдулла и по прозвищу Черки (Комар), шакирд намного старше меня, показал свои акварельные рисунки цветов. А у меня красок нет. Где их можно взять? Вот это уже начало настоящей борьбы: нужно было найти способ достать краски. К счастью, в то время среди вещей Садыка-абый, нашего близкого знакомого, торгующего на толчке всякой мелочью, я увидел маленькую коробку красок. Да, это краски, конечно же. Вон, разноцветные, квадратные. Захотел купить. Но какие же деньги у шакирда? Садык-абый подарил мне эти краски. Обычные водяные краски, в коробке была и одна кисть.

С этого началась живопись. Эти краски я много лет носил с собой. Работал мало. Не было ни времени, ни условий. Многие годы в течение нескольких месяцев не получалось взяться за рисунок. В 1914 году я бросил медресе и уехал на Урал на заработки. Во время работы на заводе в Надеждино увлёкся скрипкой. Эту «гусиную шею» всегда брал с собой и во время тоски любил играть народные мелодии. Эта «болезнь» как время рисунка, время скрипки продолжалась да 1919 года.

В 1917 – 1918 учебном году я работал в Глазове инспектором татарских учебных заведений. Сам ходил в студию рисунка, открытую учителем рисования при мужской гимназии. Там я сделал первые этюды и несколько композиций по памяти. Авторитетный общественный деятель города, бывший в своё время крупным купцом, Сахипгирей-ага Ямбаев при виде моих рисунков сказал: «Если будешь стараться, сможешь хотя бы делать приличные декорации в театре». В это время скрипка пока совсем забылась, видимо, я был в мире с самим собой. Есть ведь и другая сторона вопроса, материальная. Я уже с 1914 года жил полностью на своём обеспечении, независимо от родителей. На Урале вместо денег я получил лихорадку и уехал в Тамбовские края, учителем в деревню Тарханы. Значит, преимущество на стороне педагогической деятельности, учительства. И домашним нужно помогать. Нас было девять детей. Будучи старшим сыном, я считал, что должен помогать отцу в воспитании и обеспечении младших братьев и сестёр. Когда удалось заработать в Тарханах, в Тетюшах я начал изучать русский язык. Летом работал в Макарьеве. Затем поехал в шахты Донбасса. В 1916 году вернулся в Салтыково с целью обследования для армии, был призван в службу в царской армии, служил в Кокандской области. Запомнились краски и кисти на руках пленных австрийцев. Февральскую революцию встретил как член солдатского комитета.

Наконец, Октябрьская революция. Эта великая дата в моей жизни связана опять же с проложением пути в искусстве. В 1918 году я уже инспектор просвещения в Тетюшах, младшая сестра Сафия учится рядом со мной. Перед глазами неудача 1913 года — тяжёлые дубовые двери Казанской художественной школы так и остались закрыты передо мной из-за незнания «Закона Божьего». После революции эти двери открыты же!

На этот раз я должен решить всё сам. Остаться в Тетюшах и завалиться бытом? Или же вступить на тяжёлый путь творчества, требующего неимоверных усилий? Конца этого пути не видно. По какой дороге придётся пройти, через какие трудности? А в Тетюшах я уже вполне самостоятельный. Заведующий отделом образования. Можно же и там жить, наладить жизнь, завести семью. Нет, нельзя. Всё бросил и уехал в Казань.

Один из самых тяжёлых моментов на пути творчества — именно это. Мама, возможно, была немного обижена. Но отец никак не показал своего несогласия. В 1927 году, когда приехал домой уже после учёбы в Москве, я лежал полусонный, отец подошёл и поцеловал меня в лоб. Я воспринял это как «спасибо, сын, достиг своей цели, порадовал нас», как гордость за сына. В это время Сафия, Бари, Наджиба уже учились в Казани и жили в моём обеспечении. И правда, это было время, когда семья Идриса-хазрета жила наиболее счастливо.

Никто из нас не знал и не думал, что впереди меня, отца и этих троих, кто успешно учился в Казани, ждут такие несчастья. Время, когда я с упоением занимался творчеством, педагогической деятельностью, отдавал все силы и старания любимому делу, прекратилось 13 августа 1929 года. Это было не просто несчастьем, а настоящей трагедией. Во время работы в мастерской техникума один майор МГБ (по фамилии Калинин, насколько я помню) посадил меня в тарантас, запряжённый красивым рыжим мерином, и увёз на «Чёрное озеро».

Путь, который был проложен, преодолевая тяжелейшие материальные и моральные препятствия, был пресечён. Будущее снова туманно. Снова беспокойство за семью, за отца, братьев, сестёр, которые остаются без помощи. Матери уже нет в живых. Раздумье, тоска, горе...

Путь уже совсем тёмный.

Наивная душа, я думал, что меня продержат неделю и выпустят, поэтому был относительно спокоен: и думать не мог, что могут быть какие-то грехи, кроме всяческого старания поднять техникум, этот дом искусства, на более высокий уровень. Через неделю меня отправили в Москву. Когда меня ввели в камеру № 3 в красиво выстроенном здании на Лубянке, и когда я познакомился с сокамерниками, осознал, что путь этот будет долгим и тёмным. Разум находился в какой-то прострации, я ни о чём не мог думать. Не думал даже о своих работах, оставленных в техникуме без всякого присмотра, о дорогих материалах, найденных с большим трудом. А понадобится ли они мне ещё? Мрак, сплошной мрак. Вернулся в Казань только через четыре года. Мастерской моей уже нет, техникума тоже практически нет. На меня смотрят как на «врага народа».

С помощью друзей решил обосноваться в Москве, начал прокладывать новый путь. Всё сначала. Большая выставка, организованная в 1934 году, открыла мне возможность вернуться в искусство. Впереди показался свет. Душа, раненая, пустая, снова попробовала надеяться. Но уже не было того спокойствия, того гармоничного ритма, которым я начинал путь в 1926 году. Вступил на новый путь с уже погасшей страстью. Какой это путь? Родная семья разгромлена. Позади – Соловки. Впереди – бытовые проблемы, создание своей семьи.

Правда, есть друзья, есть понимающие люди. В Казани благодаря одному моему ученику Мухаметше Каримову несколько моих работ хранится в музее. Директор музея Медведев купил их. Это тоже одна искра надежды. Это хотелось трактовать в том смысле, что татарский художник Урманче ещё есть, ещё жив.

В 1937 году я был принят в Московский союз советских художников. Музей искусства народов Востока купил у меня две работы, в журнале «Искусство» были написаны обо мне тёплые слова.

В те же годы началась подготовка к Всесоюзной сельско-хозяйственной выставке. К этой выставке было много чего сделано, потрачено много творческой энергии. Но ремесленничества всё-таки было больше, работал в основном для заработков. Все эти произведения позже были утрачены. Работали много, по-настоящему на износ. Бывали дни, когда спали лишь 2-3 часа, не приходя домой.

Но и эти работы не были в том духе, что в Казанском техникуме. Жили ремеслом рисовальщика. Правда, промысел этот был не так уж плох. Творческое начало, видимо, тоже принимало участие. ВСХВ – это было пиршество для людей искусства. Те, кто смогли подобраться поближе к этому столу, насладились сполна, те же, кто не смог, довольствовался малым. Дело в том, что здесь была нужна скорее способность к ремеслу, нежели творческие силы и талант.

В 1937 году мне предложили сделать большую картину на тему Салавата Юлаева для павильона Башкирии. Исполнитель этого – некоторая организация по подобию действующего в то время кооператива живописцев. Один из организаторов – Василий Васильевич Журавлёв, второй – Лехт, и был ещё кто-то.

Мой эскиз был принят. Вместе с другими пятью эскизами Лехт повёз его в Уфу, так как потом эти картины должны были остаться в Уфе. Поэтому их нужно было показать не просто как панно в экспозиции павильона, а как самостоятельные станковые картины. В своём докладе Лехт сказал, что мой эскиз был одобрен. Мы работали шесть художников на шесть тем. Руководитель нашей группы – Евгений Евгеньевич Лансере. Маэстро относился ко мне очень благосклонно, несколько раз приглашал к себе на обед. Очень симпатичный человек. Какие советы давал мне Лансере – я уже не помню, но запомнилось, что ему очень понравилось моё изображение Салавата Юлаева. Здесь, в этой картине, наверное, была и творческая составляющая. Так как Салават – личность, волнующая душу.

Со стороны ремесла это были самые плодотворные и доходные годы. С материальной точки зрения ещё одно такое «обильное» время было только в Балхаше, пожалуй. После окончания работы над Салаватом Юлаевым на выставке меня пригласил главный художник ВСХВ Василий Николаевич Яковлев и сказал:

– Урманче, в павильоне животноводства работа идёт плохо. Иди туда, пожалуйста.

Рабочее место оказалось в Научно-исследовательском институте животноводства, занимающем один квартал улочки Истомина, за Масловками. Там нужно было написать две диорамы и два больших панно. Два художника, которые пытались поработать до меня, не совсем поняли, что есть диорама. Мои эскизы были приняты, и я всю зиму писал диорамы. В это время мы встретились с Дмитрием Степановичем Жиловым. Он, будучи главным методистом павильона животноводства, пришёл посмотреть ход моей работы. Жилов, оказывается, закончил два отделения Казанской художественной школы в своё время. По живописи учился у Фешина, по скульптуре – у Богатырёва. В 1916 году был призван в армию, прошёл курсы прапорщиков, стал офицером. После демобилизации окончил Хозяйственный институт в Саратове, защитил кандидатскую диссертацию. Кандидат наук по зоотехнике и теперь работает в этом институте. Так его и назначили главным методистом павильона животноводства.

С ним мы о многом говорили, подружились. Он захотел снова вернуться в искусство, просил моей помощи в этом.

На фасаде павильона животноводства должен был быть рельеф в 50 квадратных метров. Чтобы получить этот заказ, я решил сделать эскиз к нему. В композиции участвовал и Митряй (Жилов).

Этим эскизом я занимался между другими делами. Жил в здании института, поэтому Жилов постоянно заходил ко мне.

Когда эскиз был готов, мы предложили его в Художественный совет как встречный, то есть без договора. Эскиз был принят. Весной работа перешла на территорию ВСХВ, в павильоны. Как только был готов эскиз к рельефу в павильон животноводства, как только его приняли, мы сразу же начали делать глиняную модель, взяли 5-6 скульпторов в помощники и за 15 дней подготовили модель в 20 м² и отдали для отливки из гипса. За день до официального открытия ВСХВ скульптура была установлена на фасаде. С этого дня Митряй – Дмитрий Степанович Жилов – бросил научную работу и стал скульптором.

Наша дружба с Митряем была очень близка, глубока, мы делились самыми интимными секретами. Жаль, он ушёл очень рано, ещё в 1954 году.

Из работ для ВСХВ: скульптурное изображение Калевалы для Карело-финского павильона, для главного павильона вместе с Митряем сделали ещё 2 рельефа на тему сельского хозяйства.

В 1940-1941 годах я уже заново написал барабан павильона Башкирии. Профессор архитектуры Ф. Ф. Жук поручил эту работу мне. В то время эта работа была на усмотрение не главного художника, а главного архитектора, профессора Жука. Этого очень симпатичного человека по фамилии Жук на русский манер называли Жуковым, сам он поляк. Он был у меня дома в гостях.

В эти годы можно было сказать, что я стал столичным художником, и душа моя успокоилась, жизнь наладилась. В этом состоянии весной 1941 года я получил приглашение в Алма-Ату для участия в подготовке 100-летия поэта Абая. В дни начала Великой Отечественной войны я был в Семипалатинске в местах Абая.

На творческом пути снова возникли трудности. О тяготах, трагедии, пережитой вместе со страной, и писать не буду, и так всё ясно. Но всё же жизнь в Алма-Ате хочу описать отдельно. Во время войны там многие жили в эвакуации. Я тоже вызвал семью из Москвы. Для работы предоставили удобное место - мастерскую.

Это было время творческого напряжения. Я написал несколько работ, которые пришлись мне по душе. Даже если композиция портрета Абая была хороша, исполнение было не очень. Композиционный портрет Шары Жандарбековой был достаточно удачен, я доволен; также портрет академика Каныша Сатпаева завоевал место на выставке в Москве. Портрет Мухтара Ауэзова позже был на выставке в Монреале. Кроме этого, из работ, которые понравились мне самому, это ню. У меня осталась фотография к этой работе. (Картину украли в Москве в мастерской Жилова. Вырезали холст. Может, это был художник-оформитель.) Не такими уж плохими были и портреты кинорежиссёра Дариги, акына Джамбула, народного артиста Куанышбаева, Сабита Муканова, Хадиши Букеевой и др. Они сейчас в музеях. Во всяком случае, это было то время, когда я писал работы, которые более или менее устраивали меня.

Картина «1918 год в казахской степи» тоже того времени. Эту картину я делал с любовью, но не было возможности для подготовки этюдов. Кому-то картина не понравилась, были и те, кому она нравилась. Эта работа, похоже, не смогла получить большого резонанса. Но другие работы завоевали внимание критиков и народа. Меня называли на казахский манер «Орманшы - наш художник».

Здесь я почувствовал себя на своём пути, творческом, казалось, открыта возможность писать смелее, ваять. Именно в это время новое несчастье, старый свой «хвост» выгнал меня из Москвы. Мне дали новый паспорт со знаком «минус 39», люди с такой пометой не имели права жить в Москве, Алма-Ате, Ташкенте и других городах, всего в 39. Куда податься? С Алма-Атой меня связывали большие планы, я должен был закончить полученные заказы. Это моё ремесло, моё дело, моя жизнь. Даже если не было возможности жить там, мои добрые казахские друзья предоставили практически безграничную возможность для работы. Если не успокоить раненую душу работой в широкой степи, что ещё остаётся? Я должен был сделать портреты коневода, Героя Социалистического Труда Атшабарова из степи Аулие-Ата и героев из его окружения. За 400 километров от Аулие-Ата (Джамбул). Этот путь нужно проехать на грузовике. А у меня багаж большой. Я знал, что сделать подрамник в казахской степи - дело очень хлопотное, нереальное, поэтому сделал их ещё в Алма-Ате и вёз с собой. Тяжёлый этюдник, папка для рисунков, бумага, перо, краски и кисти и т. д. Всё это я носил с собой.

Так и приехал. Степь - это степь. Широта, простор, свежий воздух с ароматом полыни. Здесь и для меня с моим паспортом место найдётся. Нет никого, кто бы поинтересовался делами тоскливой души.

Приехал «рисовальщик», ему нужно место. Председатель колхоза тоже герой, я разместился в его юрте. Он в заботах с утра до ночи. Животноводство - такое дело.

Картабай Атшабаров, вдобавок к тому, что Герой Социалистического Труда, ещё и мастер коневодства 1 степени, которых в советской стране всего 2-3 человека. В юрте живут вдвоём со старушкой женой. Достаточно чистоплотны, воистину разумные и образованные люди. Картабай писал стихи, напевы. Бывало, с ним мы подолгу сидели и беседовали. Душа у него была хорошая, светлая. Сыновья его тоже коневоды; пастбища одного были там же, у другого чуть подальше, рядом с табуном. Жена у него татарка из Аулие-Ата, но приспособилась к степи, стала женщиной, которая не снимает платья, пока вконец не износит. И муж её - сын Картабая - мужчина плотный, как бревно, который, кроме коней, ни о чём знать не желает.

Картабай был чистоплотен. И жена у него хорошо ухаживала за жилищем, намаз-уразу они не оставляли. Была ещё одна обязанность у Картабая - он аксакал, глава рода. Чтобы разрешить всякие споры, приходили к нему. Он выносил решение. То, что я достаточно хорошо знал шариат, соблюдал обычай, ему очень понравилось. Он часто брал меня с собой на работу.

Однажды Картабай решил переселиться. Сохраняя по возможности прежний вид, войлочную юрту разобрали для перевозки на верблюдах. Когда прибыли к месту, жена Картабая взяла верблюжий кизяк, обошла новое место и спела песню. Юрту собрали, жена обустраивает хозяйство. Вещей, оказывается, много у старушки. Купол юрты она украсила красиво сотканными веревками. Я всё это рисовал акварелью, параллельно расспрашивая её обо всём. Нужен был этот переезд, который растормошил всю жизнь, сорвал с места все вещи, включая подушки и перины, или же Картабаю захотелось показать мне, как хорошо, в достатке они живут? Во всяком случае, рисунки, которые я сделал, остались хорошим этнографическим свидетельством.

Даже если у кочевников не было никаких удобств, жил я там очень спокойно. Работа идёт своим чередом. Даже время здесь измеряют не по часам. Быт и природа, животные по своему обычаю, по привычке, которая идёт со времён сотворения, устраивают порядок жизни и работы человека. Здесь у животных есть своя жизнь, своя территория. Если не сделаешь вовремя, не исполнишь свои обязанности, нарушается ритм жизни всей твоей семьи, рода, общества. Порядок работы определяет сама эта работа. Поэтому нет особых споров, суеты. Не заметны также правление, власть, приказы, притеснение кого-либо. Но много хлопот, работа тяжёлая. За скотиной нужно уметь ухаживать, уметь размножать.

Степь широка, просторна. Нет узких стен, ограничивающих тебя, нет охраняющих чёрных дымоходов завода. Рядом с жилищем много помёта, и мелких зверей полно для одеял. Чем же заняться?

Написал несколько пейзажей. Самый понравившийся мне - масляный этюд «Степь Аулие-Ата. Вечерняя деревня». В общем, работа почти месяц в степи Аулие-Ата осталась в памяти временем, богатым на творчество.

Впереди снова поиски новой дороги, необходимость понять, куда эта дорога поведёт. Вдобавок, это время, когда моё материальное положение очень сомнительное. Одним словом, время, когда ритм и порядок работы нарушились.

Поиск дороги привёл меня в Самарканд. Там жила моя тётя. После смерти П. П. Бенькова его жена, Ольга Петровна, уехала к своей дочери в Москву. Временно мы жили в её доме. Мой сын, Ильдар, и его мать, приехавшие из Москвы, до сентября должны были жить вместе со мной.

Даже если нельзя было жить в Алма-Ате, в Казахстане моя работа не прекратилась, я иллюстрировал книги. Жил в Самарканде, привозил работы в Алма-Ату. Это продолжалось недолго. В Алма-Ате была организация «Казизо» по типу «Всехудожника» в Москве. Они долгое время работали вместе. Заведующий отделом готовой продукции этой организации Юнг сделал мне следующее предложение:

- Баки Идрисович, есть большая работа. У меня нет уверенности, что эту работу сумеет сделать кто-нибудь, кроме вас, работа серьёзная. Нужно поехать в Балхаш. Не согласитесь ли?

В Балхаше, оказывается, строится большой дворец культуры. Там нужно сделать скульптуры и внутри, и снаружи. Моё положение в это время совсем удручающее. И приезды в Алма-Ату рискованные. Но я член Союза художников СССР, это право не отчуждено. Хочется спокойно работать. Балхаш не входит в «минус 39». Там много таких, как я, с поражёнными правами. Завод сильный, мощный. Душа моя всё больше поворачивается в сторону скульптуры. Дело такое: я подумал про себя «это же дар Божий», а вслух сказал, что согласен, поеду. Правда, для ещё одного кризисного времени моей жизни это стало очень удобной работой.

Там, оказывается, уже заявлен художник Цивчинский, который забирал себе всякий денежный заказ. Он написал два плафона. Эту работу тоже хотел взять себе, и помощника нашёл, так как сам скульптуры не делал, но деньги заработать хочет. Помощник - одна женщина из Украины, живёт в Караганде.

Работа - это фриз в 70 м² для зрительного зала на тему деревни и техники. Меня направили именно для этой работы и составили договор. Как хороший организатор, Цивчинский здесь уже со многими договорился, подготовился. Пришлось бороться.

Начальник капитального строительства завода Иван Никитич Булат, защищая меня, не стал поручать это дело подрядчику строительных работ, который уже успел подружиться с Цивчинским, а работал сам напрямую с «Казизо». Цивчинский не дурак, осознавал свой уровень в искусстве, живописи. Спор был решён в мою пользу.

Теперь уже можно было спокойно работать под бдительной охраной МВД. Здесь я свой человек. Учитывая, что при постройке Дворца культуры работали ссыльные из прибалтийских республик, и среди них было много образованных архитекторов, инженеров, скульпторов, работы по отливке из гипса, ваянию делали они. Но при подготовке модели из глины участвовали местные живописцы, 1-2 молодых человека. Работать в Балхаше было хорошо, удобно. Место работы внутри большого дворца культуры, полуподвал, большая и высокая комната, канализация, условия хорошие. Работай и работай.

И вправду, в эти годы много чего было сделано. Но многие из них утрачены. Не успел я толком закончить фриз, пришлось делать украшение скульптурой дворца культуры. Это тоже не было поручено мне просто так. Цивчинский всё ходил рядом, мешал. В работе принял участие Художественный фонд. Как представитель Худфонда, я вёл общее руководство работой и все финансовые дела. Работа эта, даже если и не была по-настоящему творческой, делал я её на злости.

Всё же нельзя сказать, что эти работы были сделаны только на ремесленничестве без участия творческого начала. Иногда ведь для поднятия настроения достаточно и того, что материала в достатке, есть тема, над которой работаешь, материальные возможности: место, глина, гипс, бетона много. Даже если творческий импульс не так силён, но очень силён импульс трудовой. Время такое. Иногда и мелкие интриги подстёгивают к работе. Спор с Цивчинским уже утрясён, он вроде нашёл плафоны в другом месте.

Московский скульптор Хасбулат Аскар-Сарыджа был моим давним близким знакомым. После того, как поставили памятник Амангельды в Алма-Ате, он остался в хороших отношениях с Алма-Атой и Казахстаном. Знал и о работе в Балхаше и хотел принять в нём участие. Написал письмо председателю совета города Балхаш о том, что «Урманче же не скульптор, он живописец. Эту работу хочу сделать я».

Это не имело никаких последствий, но в душе остался неприятный осадок, горечь. Вспомнил услугу, которую я оказал ему как другу. Когда он делал эскиз памятника Амангельды, было что-то вроде конкурса, мне тоже предложили сделать эскиз к проекту. 1945-1946 годы, насколько я помню. Я сделал проект эскиза из воска. Показал некоторым знакомым, они одобрили.

Хасбулат приехал в Алма-Ату, встретились. Сказал, что делает эту работу по договору. Значит, если я приму участие в конкурсе со своим эскизом, то, получается, стараюсь отнять его у него. Я обеспокоился. Спорить будет бессовестно, стыдно как-то. Если не буду участвовать, многие из этих людей могут подумать, что я бесталанный, боюсь конкурса. Всё же решил не участвовать. Таким образом, в пользу Хасбулата я не стал показывать свой эскиз.

После реабилитации, когда встретились в Москве, я сказал Хасбулату об этом. Он не стал извиняться, даже нисколько не удивился, не обратил внимания даже. Несмотря на это, мне нравился Хасбулат. Но я не видел его работ на всесоюзных выставках, ни проектов, ни других работ. Утешало то, что мои скульптуры (мраморные, деревянные) постоянно выставлялись.

Из архитектуры в Балхаше я сделал этот Дворец культуры и фасад клуба в одной шахте, внутри завода построил один павильон «Сатураторная», его фонтаны украсил майоликой. Детали майолики сделали в Самарканде вместе с таджикскими мастерами в реставрационной мастерской, расположенной в медресе Тилля Кари в Регистане. При установке в Балхаше пришлось некоторые детали сделать заново. Пользуясь термическими печами механического цеха завода, сам сделал вещи из майолики.

Сатураторный павильон получился очень красивым. Позже узнал, что во время реконструкции завода всё это было разрушено. Я сделал ещё один фонтан из майолики для детского сада. Этот фонтан не успели монтировать. Из-за перемены кадров он был утрачен. Из работ, которые хорошо сохранились до сего дня, это пятиметровая бетонная фигура в акротерии Дворца культуры. Не было хорошо сделанных фотографий этих работ и критики. Оценки тоже нет: хороши они или не очень. В Балхаше были собраны этюды для нескольких картин, но использовать их не получилось.

В 1954 году я получил из Москвы известие. В нашем 22-м отделении милиции начальником по паспортам был майор Кузнецов. Он пришёл к нам домой и сказал: «Урманче уже можно вернуться домой, пусть приезжает». Этот Кузнецов несколько раз показал, что он человек честный, добрый.

Скоро я написал заявление и отправил его в МВД. Не прошло и недели, меня пригласили в отделение в Балхаше. Здесь, чтобы избавиться от «минус 39», нужно было ответить всего на 1-2 вопроса. Скоро меня пригласили в МВД (или МГБ) и сказали, что обвинение полностью снято, и мне нужно пойти в милицию и получить новый паспорт.

Я решил получить паспорт, передать все дела и уехать в Алма-Ату. До реабилитации я думал, может, остаться в Балхаше? В Балхаше среди таких же, как я, с неполными правами, я чувствовал себя свободным, равным другим. И деньги были, это тоже придавало сил. Без денег это принижение особенно тяжело. Работа в Балхаше спасла меня от позора, унижений.

В Алма-Ате я принялся за памятник Абая.

Когда ездил между Балхашем и Самаркандом, я бывал в гостях у Урала Тансыкбаева в Ташкенте, мы проводили с ним весёлые вечера. Покойный был очень весёлым, гостеприимным человеком. И жена его Елизавета Яковлевна принимала меня хорошо. Урал Тансыкбаев живёт в моей душе как очень честный и человечный.

В Алма-Ате осталось много недоделанных работ. Желание сделать памятник Абаю всё ещё было со мной. Образ был уже найден. Осталось только при удобном случае сделать скульптурный эскиз, показать проект и начать работу. Вот моя мечта.

Эта работа продолжалась с 1942 года. Один эскиз я сделал в 1942-1943 годах, другой, чуть больше метра, сделал в Москве в 1949 году, отлил в гипсе и отправил багажом в Алма-Ату. Он добрался до места, но по дороге сломался. Об этом эскизе есть рецензии профессора Н. Жукова и скульптора, академика Е. Меркурьева.

Когда вернулся в Алма-Ату из Балхаша, сделал третий вариант эскиза. Этот мне совсем понравился. Сделал постамент. Эскиз был показан сначала в Союзе художников, затем в Центральном комитете компартии Казахстана, Совете министров и был принят. Мухтар Ауэзов в качестве соавтора предложил молодого Хакимжана Наурузбаева, вернувшегося из Харькова. Я согласился.

Осталось только сделать калькуляцию и скрепить всё договором. Я, успокоившись, поехал на этюды во владения рода Адай в сторону Мангышлака для работы над картиной из жизни каспийских рыбаков по заказу Министерства рыболовства. План такой: как вернусь оттуда, сразу же возьмусь за скульптуру. Ещё одна причина спешного отъезда - из Москвы должен был приехать мой сын Ильдар, мы договорились встретиться в Уральске. Я хотел, чтобы он сопровождал меня во время поездки на Каспий. Не хотел, чтобы он уехал обратно. В Алма-Ате был человек по фамилии Варшавский, который помогал писателям, научным деятелям. Он предупредил меня:

- Не уезжайте пока, Баки Идрисович. Закончите дела, возьмите аванс, потом уже уезжайте. Послушайте меня.

Я не послушал. Через месяц приехал в Алма-Ату, позвонил в Совет министров. Я чуть не упал! Там ответили, что договор уже составлен с Наурузбаевым, Абая будет делать он.

В это время заместителем первого министра по делам культуры был Тулеген Тажибаев. Он с самого начала принимал участие в этом деле, ему понравился мой эскиз, проект, он одобрил и защищал их. Я встретился с ним. Он сказал: «Мухтар стал против. Сказал, что Урманче не читал Абая, как он может сделать ему памятник», якобы он поддержал идею передачи проекта Наурузбаеву. Это было даже тяжелее, чем потерять заказ. Ауэзов очень хорошо знал, что я не только с любовью читал Абая, но и знал многие его произведения наизусть. Я иллюстрировал его роман «Абай». Когда работали тогда, ему все мои рисунки очень нравились. Писал два портрета самого Мухтара, один портрет его дочери. Правда, в последние годы, когда жить стало тяжело, я отдалился от него.

Первым секретарём был некто по фамилии Яковлев. Я пошёл к нему, объяснил ситуацию. Первым министром был Кунаев, но к нему я не пошёл. Т. Тажибаев сказал, что даже если он всем сердцем за меня, ничего не сможет изменить. Возможно, они ждали, что я буду договариваться с Наурузбаевым о совместной работе. Но я делал проект Абая очень давно, с любовью, вложив в него много сил.

Естественно, эти изменения здорово осложнили мою жизнь. Когда обстоятельства складываются таким образом, я выхожу из игры. Ссоры мне не свойственны. Значит, нужно с головой окунуться в новую работу.

Именно в это время открылся конкурс на памятник Авиценне в Бухаре. Я сам сделал все работы по строительству, масштабные чертежи, макет, поехал в Ташкент перед сбором жюри и остановился у Урала Тансыкбаева. У него я разобрал макет, монтировал новые детали. Позвал архитектора Адгама Мухаметшина, показал проект и спросил о его мнении. И Тансыкбаеву, и Мухаметшину проект очень понравился. Девизом моим было: «Искренний друг». Отвёз проект на выставку. Архитектор Мидхат Булатов был членом жюри, насколько я помню. Урал, когда сходил и посмотрел, сказал: «Твой проект там самый лучший». И Мухаметшин говорил, что по архитектурной части ни одна работа не лучше, чем моя.

Всё же первое место присудили Абдрахманову из Баку. У меня была третья премия. Во всяком случае, это был своего рода успех, позволяющий забыть ненадолго бывшие неудачи. Позже рассказали, что мой проект обошёлся бы намного дороже.

В это время мне предложили остаться в Ташкенте в качестве преподавателя живописи и ваяния в Ташкентском художественном институте. Эту идею предложила жена художника Чингиза Ахмарова Ашраф-ханум Хасанова. Она тоже художник, была директором музея.

Мечта о том, что в Ташкенте либо Самарканде откроется Художественный институт, и я смогу быть там преподавателем, была со мной уже давно. В 1956 году я начал работать старшим преподавателем в Ташкентском художественном институте. Через тридцать лет после преподавания в Казанском художественном техникуме вновь вернулся к педагогической деятельности.

В Алма-Ате остались друзья. Некоторых из них уже нет в живых, с некоторыми до сих пор состою в переписке. Я очень люблю Алма-Ату, Казахстан в целом, сильно скучаю. Я бы много отдал, чтобы, напевая дивные казахские песни, ещё раз проехаться по широким степям, возвышенностям на лошади, верблюде или на машине. Но вопрос с памятником Абаю остался в моей душе тяжёлым осадком. Видимо, это превратилось в закономерность! Как только начинает налаживаться моя творческая жизнь, откуда-то появляется тёмная сила.

Осенью 1956 года переехал в Ташкент. В отделении живописи института мне дали 4-й курс. На этом курсе были молодые люди, достаточно опытные, несколько лет успешно занимающиеся живописью. Почти каждый, во всяком случае, большинство, талантлив. Студенты разных национальностей и с разным уровнем подготовки. Чуть выше остальных по мастерству были Герой Советского Союза Самиг Абдуллаев, Николай Пак, Яков Шапиро. Узбекская девушка Рагна (Рано) была талантлива и старательна. Сейчас живёт в Индии. Харис Ситдиков из Фрунзе не имел особых способностей, но был изумительно трудолюбив. Балкарец Хамзат Крымшамхалов тоже считал себя моим учеником.

В эти годы я всерьёз занялся скульптурой. В Алма-Ате я сделал Джамбула. Правда, сделал я его в Москве, но это казахстанский период. Эту работу очень тепло приняли в Москве. Я пригласил писателя Л.Соболева, профессора М. Чуйкова и показал им работу, они неоднократно виделись в своё время с Джамбулом. Л.Соболев сказал: «Я видел Джамбула много раз, но запомню я его в таком виде». Но «Джамбул» оказался несчастным произведением. Он вышел в свет в то время, когда я был изгнан из Москвы. В то же время между мной и Алма-Атой пробежала чёрная кошка. Жаль, гипсовый портрет акына, сделанный с натуры, остался в каком-то углу Казахстанской академии наук. Начинал делать портрет Абая из дерева, он тоже где-то сгинул.

После переезда в Ташкент первая моя работа – это «Коркут» из дерева. Он сейчас в ташкентском музее. Кроме этого, из дерева сделал ещё несколько мелких скульптур.

В институте добились открытия отделения скульптуры. Была возможность работать и мне. Правда, и мастерская у меня была удобная. Но я сам практически всегда бывал в институте, поэтому хранить здесь глину, гипс не было очень удобно. Всё же портрет народного деятеля искусств Узбекистана Виктора Ивановича Уфимцева я сделал в своей мастерской. Этот портрет, несмотря на то, что получился достаточно удачным, остался только в гипсе. Участвовал на выставке в Москве, был куплен комиссией и передан в узбекский музей. Нужно было перевести его в камень или бронзу, но Министерство культуры Узбекистана не смогло этого организовать. В каком он сейчас состоянии после прошедших бурь, не знаю, но эта была одна из моих лучших скульптурных работ.

В скульптурной мастерской института в качестве первой работы сделал портрет Тукая. Он сейчас в Государственном музее Татарстана. Почему я начал делать «Тукая» в тот момент? И сейчас думаю об этом. Я уже приближаюсь к 60. Из них около тридцати лет вынужденно или по своей воле прошли за пределами родных краёв. Волга, Кама, Свияга, Белая, их берега, невысокие, покатые горы, луга всё время были в моей памяти. Тоска по родине, жажда своего языка, своей культуры, видимо, в это время особо дают о себе знать. Я могу сказать, что знаю несколько языков. Большинство тюркских языков хорошо понимаю, произведения литературы читаю в оригинале. Но так и не смог хорошо говорить ни по-казахски, ни по-узбекски. Когда не было возможности поговорить по-татарски, я читал наизусть стихи Тукая, Дэрдменда, пел народные песни. Когда работал над бюстом Тукая, в памяти всё время звучало: «Неотомщён и изнемог, и сломан меч – таков итог. // Забрызган с ног до головы, но мир отмыть не смог» (перевод В. Думаевой-Валиевой).

Когда бюст Тукая был готов, отправил его на всесоюзную выставку. Несмотря на то, что был только в гипсе, он был принят. Когда вернулся в Казань, я перевёл его в мрамор. Это моя первая работа в мраморе. Вообще, первый бюст из камня в Казани. (Среди станковых произведений, разумеется). На кладбище в Казани много каменных надгробий с эпитафиями, на кладбище на Арском поле есть и портреты на надгробиях. Портрет художника из Алма-Аты Н. И. Крутильникова я сделал ещё в 1952 году в Балхаше. Он был переведён в бронзу. Кроме этого, были портреты Виноградова и др.

В Узбекистане мои работы покупались странно. Были куплены только портреты Героев Социалистического Труда. Портреты «Мираб», «Бану», работа «Сбор винограда» не были плохими. Портрет Уфимцева, если бы не купили и не отправили московские представители, в Ташкенте не была бы куплена.

Покупка «Коркут» тоже было случайной и не интересной. Эскиз к работе «Сбор винограда» был принят с овациями, составлен договор и аванс получен. Картину я сдал в срок, но уже после отъезда из Ташкента. Не приняли. Я уехал. Вслед за мной пришла бумажка с требованием вернуть аванс. Этот аванс никак не должен был быть возвращён; если была такая необходимость, могли бы сказать мне лично. Юрист и бухгалтер нашего Союза художников в Казани Булатов написал обстоятельное письмо с доводами, почему аванс не должен быть возвращён. А мой «Коркут» остался на усмотрение Министерства культуры Узбекистана, они должны были купить его. Не договорившись со мной, они просто решили назначить цену на «Коркут» в размере выданного мне аванса за «Сбор винограда» и покрыть этим мой «долг». Но сделали это не узбеки, а другие.

Я не стал поднимать шум. Подумал: «Да как хотите...». «Коркут» сейчас установили в музее. Но должного ухода за ним нет. И работу, купленную ранее, групповой портрет «Виноградари – Герои социалистического труда» не оставили в Ташкентском музее, а сослали в Термез.

Тогда же было ещё несколько тёмных дел. Может, и не стоит специально писать об этом. По отдельности вроде ничего такого, но если смотреть в целом, получается хорошо продуманная травля.

Всё же работа в Ташкенте, сама возможность работать в институте мне очень нравилась, впредь я думал остаться там, продолжить педагогическую работу, особенно я хотел по-своему организовать отделение скульптуры, развивать его по единой программе. По моему замыслу из отделения скульптуры Ташкентского художественного института должны были выпуститься истинные мастера своего дела, получившие хорошую технику по всем материалам скульптуры – камню, дереву, керамике, знающие эту технику на уровне истинного мастера, изучившие историю искусств, получившие и развившие творческий вкус.

Занявшись подготовкой доставки мрамора из Урала, стал переписываться с директором карьера Куелга. Декоративный мрамор есть и в самом Узбекистане. И дерево для скульптуры найти можно. Значит, за 3–4 года можно поднять факультет скульптуры на очень высокий уровень. Но идти по этой дороге мне вновь не было суждено. Моя основная цель, поставленная ещё на заре моей профессиональной деятельности, и любимое занятие, наконец, дело всей моей семьи – дедушек и бабушек, отца и матери, тётушек – педагогика, воспитание молодых художников. Видимо, мне не было на роду написано заниматься всем этим. Пришлось ограничиться 4–5-летней работой в обучении в конце 1920-х годов в Казани, 1950-х годов – в Ташкенте. После возвращения в Казань мне предложили часы в Казанском инженерно-строительном институте, в Художественном техникуме. Я отказался. Время уже ушло.

В 1957 году меня пригласили в Москву для участия в подготовке декады искусства и культуры татар. Поехал, участвовал. Вместе с архитектором профессором Исмагилом Гайнутдиновым и художником Чингизом Ахмаровым подготовили в большом театре оформление последнего концерта.

В Москве виделись с руководством Татарстана. Говорят:

- Возвращайся в Казань, домой. Постараемся сделать всё, что нужно. Сейчас же дадим квартиру. Как я уже говорил, очень скучал по Волге. Тоска по Татарстану, Кремлю, по всей Казани никак не покидала меня. Наконец, вернуться домой? Всё же... Я ведь только начал налаживать жизнь в такой столице, как Ташкент (и без «минус 39»!). Впереди перспектива преподавания в институте, в мастерских кипит творческая жизнь, отдельный дом со всеми удобствами, отдельная мастерская. Но сидеть и долго размышлять над предложением не пришлось, всё равно победила Казань.

Бюст Тукая уже несколько определил, чем я начну заниматься в Казани. Как только приехал в Казань и обустроился, тут же поехал на Урал и привёз из Куелги 11 каменных блоков по 2 м³. Как только перевёл бюст Тукая в мрамор, началась новая борьба...

Во время подготовки к декаде, когда был в Казани, я п казал эскиз бюста Тукая Харису Якупову (в то время председатель Союза художников). Он сделал непонятное лицо, пригласил посоветоваться главу секции скульпторов Новосёлова и начал отвергать работу. Это первый укол. Но моя кожа к тому времени была уже достаточно толстой, если обращать внимание на все такие мелкие уколы...

Это было до моего возвращения в Казань, ещё в 1957 году. Работа в Ташкенте ещё не была завершена. В это же время я сделал бюст Тукая из глины и отлил в гипсе. Отправил на выставку в Москву, включил в экспозицию своей персональ- ной выставки в Алма-Ате в 1958 году. Затем привёз в Казань, в 1959 году перевёл в мрамор и его включили в состав выстав- ки художников Татарстана (бюст сейчас в музее Тукая).

Место работы - в кочегарке Клуба работников торговли - на улице Куйбышева. И официальное принятие работы состоялось в этом полном копоти месте. Были писатели, поэты, среди них и Зариф Башири, который знал Тукая лично. Это стало для казанских писателей, поэтов и других удивительным событием. Тукай сделан из мрамора! Председатель Союза писателей Мирсай Амир сказал много тёплых слов устно, затем выступил и в печати. Работа была сделана, наступила осень, в кочегарке начали топить, вот тогда министр культуры Х.Б. Рахматуллин распорядился купить бюст для музея.

В день открытия выставки пришёл в музей, а там нет моего «Тукая». Должен быть Якупов, его тоже нет. Пока ходил, не зная кому обратиться, зашёл заведующий отделом культуры обкома Булат Гизатуллин и сразу спросил:

- «Тукай» где?

Когда я сказал, что его не могут поднять с нижнего этажа, людей не хватает, он с кем-то переговорил, распорядился позвать на помощь директора музея Ю. Дьяконова. Сказали, его нет.

- В таком случае пригласите заместителя.

Когда пришёл заместитель, Булат сказал, не оставляя возможности для возражений, что через полчаса «Тукай» должен быть на месте. Без «Тукая» выставка не откроется.

Началась беготня, нашлись люди. Прошло около получаса, «Тукай» был поставлен на самое почётное место выставки. И правда, выглядел очень достойно, красиво. Свет падал хорошо, можно было рассмотреть фигуру с разных сторон. Многие подходили поздравить меня.

Во время вернисажа, когда народ прогуливался по выставке, ко мне подошёл секретарь Союза художников Л. Елькович, поздравил меня и сказал: «Баки Идрисович, Вы стали хозяином выставки».

Это были первые тёплые слова, моя первая победа после возвращения в Казань. И моё возвращение в Казань, после некоторых сомнений в Ташкенте, было для этого общения, для этого достижения, ради полной и безусловной реабилитации меня среди моего народа.

Но сразу же после первого общения с руководством Союза художников я почувствовал, что возвращение моё не слишком приветствовалось. Позже узнал, что многое было предпринято, чтобы не оставлять здесь и более молодых и талантливых художников. При привозе камней из Урала Союз мне ничем не помог. Фонд дал бумажку с разрешением, это он обязан был сделать. Камни я привёз сам. Не было предоставлено места, куда бы можно было их выгрузить. Выгрузили во дворе Художественного училища. Сам нашёл машины, сам выгрузил. Одним словом, не было никого, кто бы проявил хоть какое-то участие. Полное равнодушие. Когда делал из камня «Тукая», «Джалиля», из Союза или Худфонда никто не пришёл, даже не интересовался, где уж тут помощь.

Когда был совсем растерян, встретились два молодых человека-татарина. Оказались оформители. Сказали:

- Баки абый, мы знаем одно место. Если вы согласны, то кочегарка клуба работников торговли сейчас пустует. Мы можем договориться с их кочегаром.

До этого мы вместе с камнерезами из Москвы работали во дворе Художественного училища. Но приближалась осень, начались дожди. Камень, который весит больше тонны, перенесли в кочегарку. Конечно же, кочегарка вся в копоти, саже. Под ногами валяется всякая железная мелочь. Столяры из музея сделали мне вращающийся стол. Я уже не очень хорошо помню, какой именно транспорт тогда был, кто именно мне помогал, но белый мраморный «Тукай» родился в чёрной кочегарке. Начал работу. Помощники-камнерезы уже уехали обратно в Москву. В этой кочегарке я работал около месяца. Когда пришли слесари и начали настраивать отопительную систему, я закончил работу.

Во дворе училища были начаты ещё три работы: бюсты Мусы Джалиля, Шейнкмана и Наки Исанбета. Пришлось их перетаскивать с места на место. В слесарной мастерской Министерства культуры (в башне Нурали Кремля) работают слесари, шумно, пыльно, кругом железяки. Сейчас и сам удивляюсь, как можно было работать в таких условиях!

В таких тяжёлых условиях были сделаны три памятника: «Тукай», «Муса Джалиль» и «Наки Исанбет». В это же время был начат бюст Шейнкмана, но он был поменьше и я закончил его дома.

Я обратился в Союз художников с просьбой предоставить мне место для работы. Было одно место. Недалеко от моего дома, рядом с 39-й почтой есть мастерская Худфонда по подготовке портретов на холсте. В одной комнате этого цеха был склад гипса. Комната достаточно чистая, высокая. Там можно обустроить прекрасную мастерскую. Я просил эту комнату.

Переложить гипс в более подходящее для него место и отдать комнату мне было и по совести, и по уставу Фонда. Союз был обязан это сделать. Когда я узнал, что дело решается против меня, причём в открытую, я решил бороться. Прежде всего, чтобы выяснить состояние мастерской, я временно обустроился в Фонде посреди портретистов, то есть тех, кто писал портреты наших вождей, людей правительства. Это одна большая и ещё две поменьше комнаты, составляющие отдел, светлый, чистый, построенный для почтового отделения на первом этаже большого дома. В большом зале работают мастера. Из одной маленькой комнаты сделали комнату отдыха и приёма пищи, а вторую отдельную комнату - складом гипса. Этот гипс просто валяется. Естественно, это ни в какие нормы не укладывается.

Я пошёл в обком. Рассказал ситуацию Булату Гизатуллину. Он сразу же позвонил сначала в Фонд Е. А. Макарову, затем председателю Союза Харису Якупову. Объясняя несправедливость такого положения, было произнесено очень много слов. Но всё же находились мелкие причины, по которым старались комнату мне не дать. Решили стоять жёстко на своём, в итоге начали говорить, что этот гипс нужно продать. Я сказал:

- Я выкуплю это гипс! С целой упаковкой, с рваной - всё равно. Если Худфонду нужен гипс, я немного оставлю.

По документам бухгалтерии там должно быть 7 тонн гипса. Деньги заплатил. Теперь я с гипсом. На другой день я нашёл двух рабочих и вместе с ними мы сложили рассыпавшийся гипс в ящики, а мешки сложили вдоль стен штабелем. Заплатил уборщице, комнаты были вымыты. Теперь нужно было перенести сюда мраморного «Мусу» и его гипсовую модель. Еле нашёлся кран. Как бы тяжело ни было, камень в тонну весом спустили с большим трудом из Нуралеевой башни Кремля (те, кто знает это место, может себе представить, насколько это тяжело и неудобно), загрузили, отвезли в «мастерскую» на пересечении улиц Декабристов и Гагарина, внесли в помещение, сняв большое окно, так как через дверной проём «Муса» не влезал. Ни Союз, ни Худфонд ничем не помогли.

Деньги?! У меня ещё были деньги, заработанные в Балхаше.

Глиняные модели Кариева, Дэрдменда я сделал дома. Это было очень опасно, конечно же. Чтобы показать Дэрдменда, я пригласил хорошо знавшую его Закиру-ханум Шараф, чтобы показать Кариева - Загиду-ханум Тинчурину и др. Через некоторое время, в 1961 году, при поддержке Салиха Гилемхановича Батыева, я купил половину дома вместе со всеми постройками для мастерской по адресу: улица Трамвайная, дом 1, это в Ленинском районе. Сделано это было с помощью Салиха аксакала. У мастерской было много положительных качеств: большой запирающийся двор; навес, под который можно сложить дерево, камни; сарай; кусты, деревья, вишня и липа, дающие тень. Низенький домик. Я опустил пол на метр и заасфальтировал. Он стал полуподвалом, а летом превращался в погреб. Здоровье ног я там и потерял, но всё же увеличил окна, настроил освещение, обустроил в сенях тёплую комнату отдыха, провёл газ. Мастерская стала удобной. Вскоре сюда начали приходить молодые художники, журналисты, гости издалека. Приезжали «в Соцгород, к Урманче» писать статьи, снимать фильмы.

В этой мастерской были сделаны из глины и отлиты в гипсе полуфигура и с десяток портретов Ленина, «Мария Ульянова», «Галимджан Ибрагимов», «Хусаин Ямашев», «Профессор Гиниятулла Терегулов», «Фарит Яруллин», «Авиатор Горбунов», «Герой социалистического труда строитель Саттаров», «Профессор Рождественский», фигура Тукая (в Кырлае), «Студентка Гульсина», «Каюм Насыри», «Салих Батыев». Из них были переведены в мрамор, дерево, бронзобетон: «Сююмбике», «Раздумье», «Весенние мелодии», «Дэрдменд», «Г. Ибрагимов», «Ленин» в пяти вариантах, «Мария Ульянова», «Каюм Насыри», «Гилем Камай», «В. Рождественский»,«Г. Терегулов» и др.

Вот в этих и других моих работах наш Союз художников или Худфонд могли оказать мне большую помощь, просто выполняя свои прямые обязанности. Но этого не произошло. Даже если прекрасно знали, что я занимаюсь живописью, графикой, ни разу не выдали мне импортные краски, бумагу, кисти, багет и т. д., которые распределялись по списку Союза. Всё это я покупал в Москве, когда здоровье ещё было лучше. Правда, возможность купить гипс была всегда, но чтобы привезти его, приходилось ловить на улице машину.

Это один вид борьбы. Приведу насколько примеров из борьбы другого рода.

Мой мраморный бюст Ленина наш Союз не брал ни в одну выставку, не захотел показывать. Только в 1969 году на своей персональной выставке я смог показать его народу. Услышал немало хорошего, получил заказ ещё на один бюст, который затем был установлен в Елабуге. Этот же был куплен в музей.

Бюст Галимджана Ибрагимова сначала сделал из бронзобетона. Затем вариант из дерева был отправлен из Казани на выставку «Большая Волга» в Волгоград. Местный выставком принял работу, а вот зональный не только отверг её, но и прислал мне бумагу с требованием вернуть аванс. Председателем зонального выставкома был Харис Якупов. До этого ни одна моя работа, отправленная даже на всесоюзные выставки, никогда не была отвергнута. Многие даже были куплены госкомиссией ещё на стадии гипсовой модели.

Я показал бумагу министру. Он сказал:

- Купим в музей.

Работа долгое время не возвращалась. Однажды один художник сказал:

- Баки Идрисович, там во дворе союза в ящике под дождём валяется, мокнет одна скульптура. Не ваша ли?

Пошёл посмотреть. Мой «Галимджан»! Привезли, даже не известили, а просто бросили на улице. Скульптура уже намокла, пошли трещины. Я забрал работу без слов. Никто её не искал, никто не беспокоился.

Перед открытием одной из последних выставок «Большой Волги» в Казани ко мне подошёл один из друзей, сказал:

- Баки абый, твои «Сенокос на Салтыке» и «В предгорьях Урала» повесили как диптих. Сейчас их нет. Не беспокоишься?

Обеспокоился, порасспросил. После борьбы, насколько хватило сил, всё равно взяли только одну часть этих картин-«близнецов» и повесили на другом месте.

С тех пор я не принимаю участия на выставках «Большая Волга». Конечно, это примеры борьбы против нарочно чинимых препятствий. А вот в качестве примера добросовестного выполнения своих обязанностей, выполнения своей работы с радостью и любовью могу рассказать о подготовке и открытии моей персональной выставки в 1982 году. Это стало целым событием. Об этом много говорилось и было написано. В этой своей статье хочу добавить к уже сказанному только следующее. Выставка, посвящённая моему 85-летию в 1982 году, занимала весь второй этаж выставочного зала Союза художников. На первом этаже шла выставка Ильдара Зарипова, на третьем - Николая Индюхова. Так что это стало воистину настоящей выставкой творческой деятельности нашего Союза. Конечно, подготовка выставки - дело хлопотное и тяжёлое. Художники это хорошо знают. Другие два автора были моложе меня, вероятно, сами занимались подготовкой, а у меня же основной помощник - Флора. Председатель Союза художников Анас Тумашев, директор Художественного техникума ныне покойный Маснави Хаертдинов, директор Выставочного зала Азат Байбеков, художники Абрек Абзгильдин, Ханафи Нафиков, Амир Мазитов и многие другие работали в эти дни, не чувствуя ног от усталости. Видя, как молодые люди устанавливали картины в рамы, перемещали их, устанавливали на местах, делали паспарту для графических работ, на автокарах перетаскивали мраморные скульптуры, а студенты техникума мыли их мыльной водой и др., у меня слёзы на глазах наворачивались. Во время открытия выставки у меня было настолько приподнятое настроение, что вместо слов приветствия на весь зал захотелось спеть «Жегеттэ чаклар, ай, бар иде» («Было время молодое, эх, удалое»). Удержали только те, кто рядом. Оказывается, была дана установка: «на банкете споёт». Эх, время. Даже чтобы спеть, нужно получить специальное разрешение...

Выставка стала намного успешнее ожидаемого. Поток зрителей не прекращался. Вся выставка осталась в памяти как светлый весенний праздник. Приезжали организованные группы из колхозов, заводов, школ, вузов и др. Было много встреч, я услышал много слов благодарности. Что примечательно, в этих встречах и музыка часто звучала, пели артисты, поэты декламировали свои произведения. Многие зрители оставили положительные, восторженные отзывы. Таким образом, выставка стала народным праздником.

Ради того, чтобы увидеть такое отношение, согласишься пройти и не такие препятствия и борьбу.